ostap_gender

... За каждый раз, когда он ей врал, когда трусил, когда молчал, отводя глаза, когда мог, но не говорил, ему было нестерпимо больно и страшно. Страшно, что в следующий раз она не поверит. Но она верила. Он видел ее полуулыбку, прекрасно понимал, что она все знает, но молчит, и от этого ему было еще хуже. Если бы она цинично ухмыльнулась, отбрила его так, как только она умеет, ему, наверное, было бы легче. Но она прощала. И он, чтобы не захлебнуться этой бессильной злостью, чаще всего на самого себя, предпочитал звонить. Так легче – не видеть. Спокойно говорил в телефон какие-то банальности про работу, про общих знакомых, про то, что, наверное, надо увидеться, почти чувствовал, как она кивает «да, да», почти стопроцентно знал, какие сигареты она курит в данный момент, как смешно отрывает фольгу от только что открытой пачки.

... За каждую нежность, которой она дала волю, за каждую смс «мне хреново без тебя», за каждое написанное ему стихотворение ей становилось так стыдно, как бывает стыдно после жуткой пьянки в непонятной забегаловке, память о которой восстанавливаешь по фотографиям. Она сто раз говорила себе, что так нельзя, что «на хрен, любовь моя, на хрен», даже повесила по всей комнате таблички «не писать ему ни при каких условиях», но так выходило еще хуже – она постоянно об этом думала. Зная, что клин вышибают клином, пробовала нагло кокетничать с другими мужчинами. Сидя на кожаном диване между ним и еще одним, который вполне мог бы стать ее кавалером, понимала, что опять ничего не понимала. Она прекрасно знала, когда и где он врет, как он отводит взгляд в это время, как дрожит в его пальцах сигарета, если задать вопрос в лоб. Знала, что он не ответит, поэтому со временем перестала спрашивать. «Смотри, - говорил он, - машина цвета твоей любимой помады, красная». «Если враньем можно назвать “недоговаривание”, то я тоже врушка еще та», - думала она, незаметно убирая в карман прозрачный тюбик такой же прозрачной гигиенической помады. Он не спрашивал, она не говорила.

... Она еще до завтрака успевала удивиться целых шесть раз (а завтрак происходил примерно в обед) – тому, что небо синее-синее, как бывает только в последние теплые осеннее-зимние дни, тому, что молодой Мамонов очарователен, тому, что ее может взять за руку кто-то кроме него, тому, что она может в принципе жить без него.

... Он только диву давался, куда все это делось, все то, казалось настолько незыблемым и само собой разумеющимся. Перечитывал ее стихи. И врал сам себе, что ничего этого не было. Так было проще.

Они были довольно забавные существа, не умеющие хранить то, что было на халяву отдано им, выдуто большущим воздушным пузырем, выписано между строк как будто для них, вот же, берите, пользуйтесь. Ан нет. И совсем-совсем никто не виноват. Просто так вышло.

Чтой-то я давно не писала метафизической бредятины. Ну держите. Категорически не умею под кат, так что извините. А последний опус вобще заслуживает большого анализа. И консультации психолога впридачу :)

( Read more... )

***
Последняя электричка, последний вагон. На станции ко мне подсаживаются два довольно-таки колоритных мужчины – длинные волосы, собранные в хвост, рюкзаки, бороды – , беседуют о работе. А работают они, как выяснилось, Дедами Морозами. У одного из рюкзака выглядывает накладная дедморозовская борода.
- Нет, ну ты учись, - говорит один. Работа прибыльная. Тем более, скоро Новый Год, всякие корпоративы. Знаешь, сколько сейчас платят? Тысяч до двадцати за один вечер.
- Не знаю, - смущаясь, говорит второй. Ну что там того культпросветучилища. Я уже все забыл, сколько дет прошло.
- Да ладно тебе, скачаешь в Инете какой-нибудь сценарий, выучишь слова. Вот держи пока, попробуй.
Второй неуверенно берет у него распечатки, улыбается и с выражением начинает читать, и при каждой фразе у него интонации все более приближаются к басовым дедморозовским, от слов как будто пахнет мандаринами, сгоревшими хлопушками, салатом «Оливье» и хвоей.
Елка, елка, елочка,
Зеленая иголочка,
Зажгись огнями разными,
Зелеными и красными...

***
Седой, небритый, с сильного похмелья мужчина обращается ко мне:
- Девушка, а мы в Кисловодск едем?
- Да да, в Кисловодск, отвечаю я.
- А то я сел в электричку, плохо ориентируюсь на местности, сел наугад.
- Вы правильно едете. Вот уже к Белому подъезжаем.
Мужчина отворачивается, начинает что-то бормотать, я подло разглядываю его остроносые светло-кофейные ботинки со шнурками. В контрасте с разорванной курткой, красно-черным шерстяным шарфом они смотрятся довольно необычно. Мужчина что-то тихо шепчет, и в шуме галдящих сзади нас пятнадцатилетних подростков я различаю:
- Обокрали меня сегодня, а такие девочки милые... ну да пусть... пусть... я на них не сержусь... Бог им всем судья... А Павич умер, Павич, вот что страшно, а это – ну и хрен с ними, с деньгами, все равно они последние...

***
«Белый с зеленым – к зеленому, белый с оранжевым – к оранжевому... Лучше б я зерна от плевел отделяла, – вздыхает Золушка. – Принц, принц... Ну откуда ж я знала, что «объединять библиотеки» - это какие-то их компьютерные штучки, я же все свои книжки ему притащила. Сервер у него новый на Травиане открылся... Ладно, что уж там, пусть играет. Какие они все-таки дети... Белый с зеленым – к зеленому, белый с оранжевым – к оранжевому...»

Как-то совсем нечего писать. Будни, будни, началась сессия, второе высшее юридическое. Выбрала тему курсовой - "авторское право". вышла из депрессии, за что спасибо одному совершенно чудесному человеку. Не пишу истеричных смс по ночам. Сдали номер нашей "глянцевой наглости".

Нечего совсем рассказывать. Разве что про танго в центре города под "там где взойдет звезда Аделаида" (Здесь и далее - пение БГ и наше, нестройное). Как там у Довлатова "Я умею танцевать танго..." (Это его совсем-совсем юношеские стихи, нписанные в период службы в армии, потом он поэзию бросил, а зря - получалось забавно)

Переписали старика Козлодоева.
Как ныне сбирадся старик Козлодоев,
Промышленный, как коростель.
Стремился в окошко золезть Козлодоев
К хазарской бабе в постель.
Вот раньше, бывало, гулял Козлодоев
С дружиной своей, в цареградской броне,
И с свистом всех женщин сзывал Козлодоев
Проехаться с ним на коне.

Также репом ыбло исполнено "Слово о полку Игореве". На старославянском. Да простит мне мой филфак акое издевательство над памятниками культуры.

Опытным путем было выяснено, что Линукс после русификации произносит:"АБЫРВАЛГ".

И вообще, хочу вам сказать, что мир прекрасен. В кои-то веки.

www.vesna.yandex.ru

Ключевые слова: литературоведенье, физика, эстетика, гироскопия… и еще чего-то :)

Творческая работа
Тема: «Словесный композиционный анализ: эстетическое воздействие или абсолютно твёрдое тело?»
Богатство мировой литературы от Платона до Ортеги-и-Гассета свидетельствует о том, что механическая система уязвима. Проекция абсолютной угловой скорости на оси системы координат xyz, за счет использования параллелизмов и повторов на разных языковых уровнях, определяет онтогенез, это же положение обосновывал Ж.Польти в книге "Тридцать шесть драматических ситуаций". Непосредственно из законов сохранения следует, что различное расположение имеет квазар, подобный исследовательский подход к проблемам художественной типологии можно обнаружить у К.Фосслера. Женское окончание оптически однородно. Механизм эвокации сложен. Холерик монотонно отталкивает поэтический резонатор, не забывая о том, что интенсивность диссипативных сил, характеризующаяся величиной коэффициента D, должна лежать в определённых пределах.
Контаминация притягивает коммунальный модернизм так, как это могло бы происходить в полупроводнике с широкой запрещенной зоной. Интерпретация всех изложенных ниже наблюдений предполагает, что еще до начала измерений магнит изменяем. Как уже указывалось, мифопоэтическое пространство одномерно имитирует термодинамический мимезис, именно об этом говорил Б.В.Томашевский в своей работе 1925 года. Декаданс ненаблюдаемо не входит своими составляющими, что очевидно, в силы нормальных реакций связей, так же как и резонатор так, как это могло бы происходить в полупроводнике с широкой запрещенной зоной.
Последнее векторное равенство, без использования формальных признаков поэзии, экстремально приводит "кодекс деяний", определяя инерционные характеристики системы (массы, моменты инерции входящих в механическую систему тел). При погружении в жидкий кислород предмет искусства позволяет пренебречь колебаниями корпуса, хотя этого в любом случае требует культурный гироинтегратор, и это придает ему свое звучание, свой характер. Из приведенных текстуальных фрагментов видно, как горизонт ожидания имитирует маховик, что-то подобное можно встретить в работах Ауэрбаха и Тандлера. Декодирование требует перейти к поступательно перемещающейся системе координат, чем и характеризуется определенный вихрь, поскольку любое другое поведение нарушало бы изотропность пространства. Внутреннее кольцо диссонирует суггестивный электрон, причём сам Тредиаковский свои стихи мыслил как “стихотворное дополнение” к книге Тальмана.

Ну да, да, все уже попробовалди, я последняя осталась. ну что ж, Остап в своем духе. Поручик - это просто даже не пять, а стопятьсот

http://izubr.livejournal.com/227456.html

Не могу не поделиться с мирозданием такой радостью - а вдруг кто-то еще не читает? Но это вряд ли, потому что девочка очень крутая.

и вообще, это очень про меня.

А теперь, дорогие мои, все те, кого изрядно достали мои сопли и нифига себе какой обширный внутренний мир, приготовьтесь. Ибо я начинаю писать всякую смешную фигню специально для вас.
***
Так вот, фигня № 1. Называется: «Как Остап к работодателю ходил». Если кто еще не знает, работаю я в суде, в общем, структура довольно серьезная. И вот, прихожу я, вся такая красивая, на собеседование. А до этого, я как приличный человек, прислала им свое резюме. Все там было здорово, я на два листа расписала себя под хохлому, но вот мыло-то, мыло по привычке написала не деловое вроде имя_фамилия@фигамблерточкару, а хорошее и дружеское – суперкрокодил. Нет, ну правда, есть у меня такая почта на одном из доменов. Председатель поржал, но все только начиналось. Захожу я, костюм, галстук, белый верх, черный низ, я пиздатый гармонист – а тут совещание всяких красивых мальчиков в погонах. Я решила, что пока боевую стойку делать не буду и скромно присела в кресло. Дали мне анкетку заполнить. А анкетка-то приличная, листов на 6, обо всей родне надо рассказать, про их судимости-несудимости. Ну вот как жить, если у меня прадеда забрали как кулака и я его никогда не видела (это по кавказской, папиной кабардинской половинке), а по другой у меня польские евреи? Но ничего, погоревал Остап, да делать нечего, анкета ждет. Полчаса я заполняла эту невыразимую фигню, потом все-таки отдала председателю. Такого смеха наш суд не слышал давно, потому что я написала в графе «семейное положение – безвыходное. Я чесслово не специально. Начальник сквозь смех выдавил из себя: «Вы приняты – надо же поправлять семейное положение». Так и работаем до сих пор, веселимся по полной программе. Сегодня прислали судебный акт, в общем, село-ответчик называется Какамахи. Находится, между прочим, в Дагестане.
***
Фигня № 2.
Ищу по всем книжным другу в подарок книгу. Туве Янсон. Мими-тролли. Причем ему нужный были некоторые рассказы, ну не то что нужны, просто я знала, что у него есть все, кроме этого и решила ему подарить. К слову, книги я дарю всегда. Так что удивляться было нечему. Оббегала всю Москву – нету книжки. Наконец – о чудо! – Библио-глобусный навигатор мне ее находит. Поднимаюсь на третий этаж, улыбчивая девушка начинает показывать мне всякие-всякие издания и говорит: «Вам в подарок?» Яотвечаю: «Да». Девушка начинает показывать мне всякие книжки в золотых переплетиках, причудливо украшенные куколками-машинками, я все отказываюсь, говорю: «Нетнетнет, не то». «А сколько лет ребенку?» - не унимается девушка. «Двадцать восемь» - отвечаю я, и лицо девушки выражает весь спектр человеческих эмоций одновременно. Я нахожу наконец что-то более-менее адекватно-розовое (другого нет) и счастливо еду домой.
***

Вот он, заклятый друг, лучший враг,
Четки крутит, танцует чечетку,
Целует больно и горячо,
И не спрыгнуть никак,
Не уехать совсем никак,
Потому что он слишком крепко держит ее за плечо.

Вот он, заклятый друг, лучший враг,
Никуда совсем не сбежать.
Даже мысли в клетку – как оправа его очков.
«Господи, - думается, - что там тать,
Просто бы перестать считать
Костяшками пальцев количество позвонков».

Вот он, заклятый друг, лучший враг,
И она в сердцах кричит: «Уйди, не люблю, ненавижу, дурак.»
Он смеется хрипло: «Детка, что снова не так?»
Она просит всех Будд и богов: «Уйди, уйди»,
Потому что еще минута – и что-то вырвется из груди,
Звонко вскрикнет, назад не найдет пути.

Вот он, заклятый друг, лучший враг,
Он идет так тихо, что плещется полумрак,
Там, где след от его ботинок, дым сигареты черной.
Отвернуться от этого дыма и дымки не станет сил.
И ведь ясно как божий день, что не любит, вообще никогда не любил.
... В это злое, невыносимо родное плечо
Она выдыхает: «Черт...»

Как живется тебе - конфетки, опять нимфетки?
Что твой сервер, стоит? Как системы, из строя не вышли?
Черно-белые фотки, в кармане бутылка водки?
Угадала? Раз нет, извини. Впрочем, лишнее.

Я себе каждый день обещаю – ни слова, ни строчки.
А они выползают, как нитки из старой юбки, как краски Ван Гога.
А твоя художница пишет картины цветочные,
Про тебя говорит, между прочим, довольно много.

У меня тут книжки, смешные мальчишки, ночные прогулки.
Поездатые поезда, глинтвейн, шоколадки, как я люблю.
Только ночь подступает шагами предельно гулкими.
Только спится плохо – поэтому мало сплю.

Раз когда-то нам на двоих делили, то пусть тебе.
Я себе заработаю, отвоюю, добьюсь – не впервой.
Я – если помнишь – в беде сильнее, как зверь.

Знаешь, я стала такой спокойной, совсем большой.
Если тебе нужнее, возьми, не криви душой.
Хорошо ли тебе живется? Если нет, то пускай – хорошо.

Дорогое мироздание, дай списать. А то меня вот всегда чему-то учили, школа-золотая медаль, институт-красный диплом, а самому главному не научили. Не научили знать, что есть это самое главное, отличать его от второстепенного.

Я вот всегда хорошо математику знала, даже недавно понятие факториала гуглила, считала вероятности. Покажи, у тебя там в тетрадке факториал числа 7 чему равен? У меня вот все строго по формуле – 5 040. а почему тогда нот всего 7, а мелодий не 5 040, а вообще – бесконечное множество? Нет, факториал – это я как-то далеко. Вот пример проще простого: 1+1. Нас всегда учили, что равно 2. И я всегда считала, что два. А получается 1+1= -1. Потому что один всегда в минусе. Один уступает, переживает, тратит себя и все прочее. Это не арифметика, говоришь? А что тогда, метафизика? Нас такому не учили, у нас только физика была, и то я уже плохо помню. Что? Латынь? Латынь помню хорошо, мета – через, между. Через – это я понимаю, а между? Между чем и чем? Одно составляющее есть – физика, а второго нет. Лирика, что ли? Лирика, опять же. Как там с сочинениями на вольную тему? Ну вот, например, о современной поэзии. Она где начинается и где заканчивается? А то нам преподавали только до Бродского, это был последний вопрос в билетах по литературе . А я вот находила и после него, так как же тогда, или дай списать, что там у тебя после Бродского в современной поэзии или хоть сверимся давай. А то я вот нахожу и не знаю, а вдруг они совсем не поэты. Но ты подожди, я еще с физикой не разобралась. Да пятерка у меня была, пятерка, но что-то тут не ладится, я вот могу закон земного притяжения преодолеть. Как? Я иногда летаю, даже не во сне. Ненене, я аккуратненько, никто вроде не заметил. Я даже днем могу, только надо сильно-сильно захотеть или чтоб кто-нибудь совсем уж хороший написал или позвонил издалека. Вот, о географии давай. Да, я календарик погоды нарисовала, с прогнозами синоптиков сверила, а как-то не сходится, почему у меня иногда зимой на душе тепло, а летом холодно? Или это мое внутреннее время не сходится с внешним? Или вот же – «от тебя до меня 40 000 километров...» Это ведь получается как будто рядом совсем? И совсем далеко, так, что даже мобильник там не ловит, а если и ловит, то деньги кончились, потому что роуминг. Опять не ладится. У тебя тоже с географией как-то странно – ты всех любимых моих куда-то раскидало по всему миру и даже успело из этого мира, а мне теперь как? На глобусе рисовать точки и соединять их пунктирными линиями? Нету у меня глобуса, нету, зарплата совсем какая-то невозможная стала. А я ведь экономику на пять сдала, даже «Капитал» прочитала, экономик, гад, заставил. Так вот, как там, говоришь: «Спрос рождает предложение?» А получается странно как-то, если бы наоборот, я бы не удивилась, но выходит так, что либо предложение есть, а спроса нет, либо спрос есть, но с таким предложением, что просто невозможно. С русским вообще тяжело. Я вот филолог, говорю по-русски вроде, ударения правильно ставлю, речевых ошибок почти не делаю, а не понимают. Интересно как-то получается. Может, не только меня не понимают, может, и я не понимаю, но тогда получается что я не по-русски? А я по-другому почти не умею: с английским у меня вроде ничего, а вот на французском и латыни я знаю только такое, о чем приличным девушкам даже думать стыдно. Вот, об английском отдельно спросить хочу. У тебя с переводом как? А то у меня слово «ICQ» три раза по-разному перевелось – «I seek you», «I sick you» и «Icy queue». Мне просто все три варианта подходят, но вот эти мне трудности перевода...

И вот так почти с каждой наукой. Может, упразднить это все совсем? А то сплошной когнитивный диссонанс. Что? Непонятно? А я ведь по-русски... Не, это я не ругаюсь, это из психологии термин. Или из психопатологии.

Дорогое мироздание. Наверное, двоечница я. Так ничему толковому меня и не научили. Ну так что, дашь списать?

Мое детство так смело порою качает права,

Притаившись в отдушине душ и вздыхая под душем.

Нанизало на тонкую цепочку первые полуслова

И надело мне спелые вишни вместо сережек на уши.



Натянуло вельветовый комбинезон на меня

И никак не уйдет. Да я в общем-то не прогоняю.

Потому что еще вспоминаются «классики» и размазня,

Надувной полосатый мяч, вареники с вишней и караваи,


То, как я называла носки «нимоньки»,

Потому что их надевать было трудновато,

Как меня кормили в осеннем Сочи лимоном,

Говорящая кукла Катя в большой деревянной кровати,



Lego, Kinder Surprise, недокрашенные скамейки,

Старый букварь с затрепанной синей обложкой,

Белые банты и форма на первой линейке,

То, как я наряжала в куклины платья кошку,



Потому что я помню Листьева, тысячные бумажки,

Потому что была октябренком – знаешь, как сердце билось?

Потому что я до сих пор могу мячик пнуть и умею играть в пятнашки,

Потому что помню свой велик – «Космос», то, как с него свалилась,



То, как долго не заживали зеленкой расписанные коленки,

Как мне папа косички плел – они пахли его руками,

Смешная химичка баб Валя, линейки и переменки,

Первый стишок на открытке, подписанной маме.


Детство спряталась недалеко, за обитой войлоком дверцей,

До нее два первых, самых неловких шажка.

Наверное, потому так сжимается сердце,

Когда на улице снег и дети лепят снеговика.

Я редко говорю «спасибо», тем более вот так, публично. Но сегодня мне очень надо, и я скажу.
Спасибо. Спасибо за то, что ты понял, о чем я писала тебе в аське, за то, что ты понимаешь, что такое «хаттифнатское настроение», за Надю Делаланд, за бесчисленные разговоры о ПЛУГЕ, то есть нет, о ПГЛУ, за Некрополь, байки, которыми ты меня отвлекал от желания повеситься, за Воннегута, за то, что «все случилось, это не могло не случиться», за «Крематорий», за то, что ты кормил меня чипсами в майдане, за то, что ты знаешь, о чем я - «Концерт для Вартана с оркестром», за то, что сказал то, что я давно знала, именно так, чтобы я услышала. За то настроение, которое ты мне передал. За то, что я угадала книжку – «Муми-тролли», для детей младшего школьного возраста, очень порадовались этой надписи. Наверное, мы дети именно этого возраста, только обросшие книжными мыслями, странной музыкой, людьми (обросшие людьми – это, по-моему, очень правильно) и всяким другим. За то, что моя «алкогольная полка» пополнилась еще одним коньяком. В общем, просто за то, что ты есть.

И знаешь, дорогой, вообще-то это не тебе. Вот в кои-то веки. А ты, которому, можешь поржать. Или сказать так, как всегда говоришь – дурацким вопросом на дурацкий вопрос. И у кого дурацкее (вот такое у меня прилагательное), тот и победил. А это мне снова приснилось.

***
Вы знаете, Вы не стоите этих слов.
Я буду на вы, потому что вы в чем-то граф,
Потому что надо было кормить котов,
В крайнем случае отвечать «вом тов»,
А не в омут с больной головой.
Молчите. Я автор. А автор прав.

Вы не стоили, вас здесь вообще не стояло,
Вы стояли в моем мозгу, в воспаленных нервах.
Я на вас смотрела и глухо смеялась.
Я уже знала, что будет больно и скверно.

Что вы улетите,
уйдете
на первом же самолете,
Что вещи свои соберете,
Иль хуже - она соберет.

Если б я рисовала, я бы схватила блокнот,
Нарисовала примятый пиджак, аппликацию-пчелку,
Идущую рядом с Вами смешную девчонку,
И нервные руки, приглаживающие челку. Е
сли бы я могла – я бы – роман, поэму,
Гамму С-dur Do Major, и тему, и рему,

Но все же, я думаю, вам бы хватило хайку.
Просто случайно вышло – я купила билет на Ямайку,
А рейс отменили.
С соседнего трапа сходили
Пузатые дяди,
Умытые тети и бляди,
И вы, не брутальный, печальный,
Невыпивший чаю, отчаянный.
Я ж не со зла – нечаянно.

Я, конечно, себя уверяла, что нет, что нельзя просто так влюбиться,
Чтоб потом отчаянной птицей о Ваше молчанье разбиться,
Чтоб годами не радоваться, не веселиться,
И красные цветок не вдевать в петлицу.

Вы, естественно улетели. Туда же, куда и все. В столицу.
Мне осталось на медного бога молиться,
Оборачиваться в толпе на немного похожие лица,
Убегать от лохматой собаки с милицией.

Потому что вы обернулись и мне сказали: «Жди, я вернусь».
Мне, конечно, могло это все присниться,
Но тогда почему я никак не проснусь?
***

Могу сказать только одно: между словами "полураздета" и "полуодета" существует пространственно-временной континуум примерно часа в три-четыре.

И Сережа Довлатов.

И в кои-то веки с утра не кофе, а сок. Грейпфрутовый.

***

Он похож на Лиса из «Маленького принца» - это совсем не мое мнение, это утром огорошила подруга, написав такое смс, хотя мне кажется куда более точным сравнение с лирическим героем из Бродского «как хорошо, что некого винить». Но все-таки подтекстом всплывает :
- Поиграй со мной, - попросил Маленький принц. - Мне так грустно...
- Не могу я с тобой играть, - сказал Лис. - Я не приручен.
А я вообще не знаю, как приручать этих лИсов, а таких – тем более.


***

Красивое, большое и теплое слово – калорифер.


***

А мой суд – самый гуманный суд в мире – говорит прИговор, осУжденный и ходатАйство. Хочется убить себя и закрыть уши, но я уже научила их говорить «звонИт». Надеюсь, что педагогический процесс даст о себе знать и принесет хоть какие-то результаты.


***

Беседуем с подружкой под сигаретку.
- Ты, говорит, влюбилась, я тебе точно говорю!
- Нетнетнет, что ты, отмахиваюсь я.
- А поэмы все вот эти тогда как?
- Ну, я не знаю, это же абстрактной музе.

Привет. Я не умею красиво начинать первое предложение, поэтому пусть это будет второе.

Я могу посчитать по календарику, сколько дней я тебя помню, сколько дней я тебя знаю, но вот это точно – это была пятница. Пятница тринадцатое, скептики, не верящие в нумерологию, могут поржать. Вечер поэзии – где же еще могут знакомиться люди. Ты будешь поминать мне всю жизнь этот мой жуткий свитер и наверное, столько же я не буду помнить, что на тебе тогда было надето, кажется, моя любимая рубашка, черная, с сине-голубыми буквами.

Три года практически от звонка до звонка – от звонка до звонка в универе, когда мы бегали друг к другу курить, бесчисленные люди вокруг... А помнишь, как наша газетка «Профком» брала у нас с тобой интервью, обозвав нас «Северянин и Хубиян» - раздельно нас они не представляли? Слава нашего творческого тандема еще долго будет преследовать курилку ПГЛУ. Помнишь байк-шоу две тысячи лохматого года, где мы сожгли Машкин зонтик, нашу тусовку в бывшем Камелоте, когда мы побежали за сигаретами и вернулись мокрые – шел дождь, и жутко красивые летние капли на обгорелых плечах? Я помню, как ты отдал мне в Стекляшке «Who is Ху», как я размазывала тушь и как после этого фраза «легкий изгиб брови» перекочевала в разряд любимых цитат. Помнишь, как мы составляли словарь кафедры - вождение медведя, обезобразиться интеллектом? Как наша общая знакомая, абсолютно потрясающая женщина, увидев нас вместе, сказала: «О Боже, они все-таки встретились?» Помнишь, как мы лепили пельмени и испачкали твои вещи в муку, а потом переодели тебя в мою пижаму, как неожиданно нарисовалась твоя тогдашняя девушка, которая не поняла сцены и хлопнула дверью? Помнишь, как нас обозвали сектой Аум-Сенрикё, потому что мы были в одинаковых красных толстовках, когда мы встречали рассвет на стелле, откуда нас хотела увезти любимая милиция? А одинаковые ежедневники, бордовые, с нереальным деревом – мой отличался тем, что на нем была наклейка психоделичного Козерога? А твой первый день рождения, отмеченный на моем балконе шампанским? А то, как мы оставляли совершенно глупые стихи в кафешках города? А водка «Монополька» в 611-том? Пакт о ненападении, то, как нас ненавидели официанты «Шоколадницы», потому что мы ржали на всю Галерею, украденные в книжном магазине «Словарь лингвистических терминов» и «Законы Мёрфи». Пара риторики, где ты анализировал мои стихи и затруднился говорить о языковой личности автора, ибо автор рядом. Повальное увлечение албанским, то, как ты кормил меня таблетками, когда я болела, мои ревности к выложенным в ЖЖ фотографиям девочек. Как охранники пропускали тебя без студенческого, так как прекрасно знали, в какой блок ты идешь. Вкуснее того кофе, сваренного на маленькой тесной кухне, нет ничего – он пахнет молоком, корицей и нашей беспросветной наивностью. Как ты говорил мне: «Людочка», когда злился на меня и смотрел так, что хотелось найти пятый угол. Возвращение из-за границы, совместная работа, глянец, корпоратив, где нас закрыли в туалете – ты как честный человек отбивал меня у выпускающего редактора. Как мы играли в «Я никогда не...» на Дворце культуры и спорта железнодорожников. Звонки в обеденный перерыв. Мы так часто, психуя друг на друга, удаляли номера из телефонной книги, что выучили их наизусть и решили больше не вносить. Я храню в телефоне твои смс, но моя любимая вот эта: «Уменясломалсяпробелвыходивыходивыходи».

Много-много всего, можно, наверное, написать книгу, да только вот прозаик из меня не очень. Я не сильна в словах, я умею только брать тебя за руку и целовать в висок, читать стихи по часу и не звонить по вечерам, плакать в плечо и подставлять свое, когда надо, знаю, что такое падающий сервер и пять фраз по-китайски, которым меня научил ты.

Поздравляю что ли, Антон Андреевич.

P. S. И я до безумия горжусь, что некоторые твои тексты про меня.

***
Дядюшка Бо самокрутки курит, табак рассыпая в артрозных пальцах, смотрит, как малые дети в песочнице резвятся, как молодые целуются за углом, как рука их легка, как слеза горька, как речи не стоят пролитого молока. Как он ее однажды обидит крепко, а она не выдержит и взревет, как он извинится и чуть не отдаст концы, как он ее бросит от страха ли, от ленцы, подумав, ну если так, то кто-то другой, получше, пускай подберет. Дядюшка Бо ругнется в сердцах: ну что он за идиот! Дядюшка Бо сидит в своих облаках, вытирает коньяк на растрескавшихся губах, Дядюшка Бо и подумал бы, может быть, о чем-нибудь не о том, но тут такая история, эти двое наживо скреплены винтом. Эти двое его не очень-то веселят, их бы нужно топить, как в ведре котят, ну а если они и выплывут- значит не зря сигаретами мир коптят. Но сегодня Дядюшке Бо отчего-то уж больно в лом, да и Тетушка Мо на кухне одна. Из кухни пахнет клюквенным пирогом.

***
привет тебе, ничего опять не поменялось. июль снова высушил и разозлил, по крайней мере, это ты так думаешь. ты снова девичья погибель, но не тем, кто учится курить за углом школы, а тем, кто знает цену. знает цену тонким загорелым рукам, каждая жила, только сожми кулак, видна, полынным глазам, ключицам в вырезе футболки, знают цену твоей книжной полке, знают цену ночным звонкам, цену беспечным пьянкам по кабакам. знают, а думают, что обвивают, соки тянут, но только и делают, что увиваются, на тебя сонного утрами смотрят, да умиляются, часы, очки и крохотную звездочку Давида подбирают с пола, шрам на виске украдкой целуют, запивают ромом с колой, плачут в ванной, думают, вот еще совсем чуть-чуть и вырастет из него девичья погибель тем, кто сегодня утром решил прогулять первый урок, тем, кому еще самим тянуться и тянуться. как бы сделать так, чтобы он никогда-никогда не взрослел?

***
Лежать на кровати, сплестись ногами, утыкаться в плечо, подпускать шпильки в разговоре, чтобы не превратиться в раскисшую нежную кашицу окончательно, курить одну сигарету на двоих, катить тележку по супермаркету, ссориться только по мелочам, хохотать, рассказывать истории, читать вслух входящие сообщения, драться подушками, прогуливать работу, оставаться друзьями. Привет, я сижу на седьмом этаже, смотрю M.D. House и иногда на горы в окно. Жду тебя.

***
Они так любят рассказывать друг другу про будущее, что каждый раз не могут удержаться. Они, конечно же, знают друг друга до последней запятой, точнее, болезненно уверены, что знают. А у тебя будет жена, миниатюрная такая блондинка. Миленькая-миленькая, дура-дура. Естественно, будет притворяться. Будет любить тебя, восхищаться, терпеть твои причуды. Будет точно знать, как нужно себя вести. А у тебя будет мужчина, надежный мужчина, не как всегда. Совсем не твой типаж, совсем не роковой брюнет. Он не будет играть с тобой во взрослые игры, ему это не нужно. Он положит тебя на одну ладонь и прикроет другой. Тебе станет легко, ты успокоишься наконец. Да, они любят рассказывать друг другу про будущее. Они любят сидеть на кухне вот так вчетвером.

Я за феминизм никогда не боролась, Клару Цеткин в глаза не видела, и поэтому, когда мне говорят: «Терпи, ты же девочка», меня это в принципе не удивляет. Терпи, сиди и ожидай. И я в сто пятьсотый раз в день собираюсь написать ему смс, потом думаю, что не надо, придумываю текст, содержание которого читалось бы «Любите ли вы Ницше так, как люблю его я», а подтекстом он должен был понять, что я очень соскучилась. Но вот это неравноправие порой меня убивает, я могу просто сидеть и думать, что он там чего-то себе думает. Не дано нам вот это мальчуковое рыцарское без страха и упрека, нам только под окошком скатерти вышивать да ждать, пока рыцарь приедет. А если не приедет вообще? То ждать другого. А если ждать некого, надо просто вышивать на скатертях картины невиданных баталий, прежде всего с самой собой. Я понимаю, что мы не в каменном веке живем, и можно вот так вот запросто позвать в кино, но а вдруг юноша бледный со взором горящим испугается и скажет, что у него дома рыбки некормленые и полик неметеный. И даже не поэтому, а все равно срабатывает некий тормоз, стереотип, Ирина Муравьева поет «Позвони мне, позвони», образ Татьяны, написавшей Онегину и получившей отставку пугает совей завершенностью. Потому что на десять девчонок по статистике 9 ребят, 3 из которых идиоты, 3 импотенты, 2 женаты, а один мне не понравится. Просто иногда физически надо чувствовать, что кому-то действительно интересно как у тебя дела, что кто-то скучает.


А пока я выползаю из состояния «девочка-дурочка», отгоняю тараканов тоски проверенными статьями (о ужас – скоро дедлайн!), прячу бренди в шкафу – зачем и от кого спрашивается, но все же. И вышиваю скатерть, белоснежную, буковками поэмы, поэмы, рифмы, метафоры. Когда напишу две простыни, что-то случится. И я перевернула сережку, надела ее застежкой наоборот, загадала желание – говорят, сбудется.

*** Мой внутренний пиздец глупо подхихикивает, толкает меня в бок и пищит: «Ну давай, давай, напиши ему, как тебе хреново, как все надоело, как ты хочешь его видеть, а он тебе снова не ответит или напишет «Я позвоню через пять минут», а позвонит через два дня, ну не поспи еще три ночи и синяки под глазами перестанут замазываться, еще натвори глупостей, выпей еще коньяка и сверху антидепрессант и свихнешься ты окончательно». А я лезу под одеяло в носках и в теплой пижаме, обязательно в носках, обнимаю подушку и тихо-тихо так себе говорю: «Не плачь, девочка, завтра я поведу тебя в парк и куплю тебе сладкой ваты». *** Он прилетает на рассвете, курчавый мальчик с карими глазами, садится на подоконник, снимает крылья, аккуратно складывает их и говорит: «Вот все жалуются, просят чего-то, всем так плохо. А я что? А я ж не Господь Бог. Я только исполняющий обязанности. А он меня взял, потому что тяжко ему, устает он очень, ну сама знаешь, столько лет уже, я вот по конкурсу прошел и теперь летаю. А ведь никто не спросит, а я сам как? А я на карусели сто лет не катался. Да не, не метафора это, у меня вот юбилей, сто лет в этом году, с тех пор как на службу поступил, так и не катался, некогда». И я понимаю, что я уже ничего не могу сказать, а только смотрю, как он тянет ручонки к моей шоколадке и смущенно говорит: «Можно?» А я, конечно, отдаю ему всю, наливаю чаю, приглаживаю непослушные кудри и говорю: «Бедный мой, бедный…» ***

От Европы до желтой Азии
Штангенциркулем карты
Исхожены.
Интегралами безобразными,
Нарушенными стандартами,
Неотвеченными вопросами,

Я тебя начертила
На сердце,
На венах,
На сбитых коленях.

Я тебя для себя приснила,
Привидела, причувствовала, приболела.

Нарисованной дельтой Нила,
Привороженной,
Примороженной,
Снегом летошним запорошенной,
С фотографией черно-белой,

Я тебя найду – да узнаю ли?
В полутемпературном бреду – смогу ли я?
Ты пройдешь, улыбнешься,
Ветром щеки
Коснешься
И уже никогда не вернешься.

Я сожму кулаки.
Господи, помоги.
Спаси.
Сбереги.